Александр Кондаков, ЦНСИ

Осенью прошлого года петербургское отделение партии Единая Россия внесло на рассмотрение местному законодательному собранию законопроект о наложении штрафов за «пропаганду мужеложства, лесбиянства, бисексуализма, трансгендерности» и педофилии среди несовершеннолетних. В феврале законопроект приобрел силу закона1. Отныне любые действия, которые будут квалифицированы в качестве такой пропаганды, чреваты штрафом. Если для педофилов это хорошие новости (поскольку теперь защиту по обвинению в домогательствах можно будет строить на уверении в том, что эти домогательства являлись на самом деле пропагандой), то для ЛГБТ это новости плохие (поскольку до этого момента право обходило их стороной, как в своем репрессивном амплуа, так и в «человекоправовом»).

Конечно, закон не выдерживает никакой критики: он использует неюридические термины (скажем, «трансгендерность» – понятие совершенно новое для российского права); он нерационален (страх перестать быть гетеросексуалом в силу внешней «пропаганды» вряд ли может быть рационально объясним); проблема, которой он касается, ничтожна (сложно найти какие-либо подтверждения того, что навязывание гомосексуальности петербургским школьникам действительно имеет место, тем сложнее объяснить, почему этот вопрос ставится на повестку дня, когда в Петербурге до сих пор не решена проблема с расселением коммуналок); закон не имеет никаких юридических оснований и даже противоречит нормам как российского, так и международного права (в законе эксплицитно закрепляется дискриминация по признаку сексуальной ориентации2); закон составлен без учета научных данных о регулируемых им вопросах (между тем, скудными, но все же научными данными о гомосексуальности могли бы поделиться российские психологи, социологи, историки, тем паче их зарубежные коллеги) и т. п. Однако суть проблем, которые поднимает сам факт существования данного закона, гораздо обширнее, и касаются эти проблемы не столько бисексуалов, геев, лесбиянок и трансгендеров, сколько российского общества в целом.

Если попытаться вписать мотивы, которые побудили законодателей к написанию такого закона, в рациональную логику, то единственным возможным объяснением станет попытка изобрести формальные основания запрета публичных акций активистских групп геев и лесбиянок. Такие акции в Петербурге часто запрещаются городской властью под ставшими традиционными предлогами: другое мероприятие было запланировано на том же месте; как раз в требуемый день на заявленном участке будут производиться ремонтные работы; выбранное активистами ЛГБТ место располагается слишком близко от детского сада или больницы и прочая. Но петербургские суды такие отказы не признают и своими решениями заставляют городские власти согласовывать публичные мероприятия геев и лесбиянок3. Так, два прошедших года отмечены несколькими официально «разрешенными» ЛГБТ-митингами. Сами активисты, используя креативный подход к делу, ежегодно проводят массовые «флеш-мобы», согласование которых вообще не требуется. Новый закон в теории может изменить такое положение дел. Об этом свидетельствует и мировой опыт – законы о запрете «гей-пропаганды» в Великобритании и США принимались с целью вывести дискурс о гомосексуальности из сферы публичного и закрыть самих гомосексуалов в чуланах частного пространства, в которое каждый из них выдавливался бы тяжестью социального исключения из публично празднуемой всеобщей гетеросексуальности.

Однако понимание российского законотворчества через рациональность малоперспективно. Рациональный закон инструментален, он преследует конкретную насущную цель – изменяет общественные отношения, постулируя запрет или поощрение, основанные на логике правовой системы. В правовом государстве эта логика заключается в следовании постулатам идеологии прав человека: уважение к личности, гарантия свободы, стремление к социальному равенству. Иррациональный закон принципиально неинструментален: он не регулирует реально существующую в обществе проблему, то есть не преследует никакой насущной цели. Его цель всегда исключительно символична. Поэтому иррациональный закон почти всегда обладает двумя важными характеристиками: он репрессивен, поскольку его суть – символическая борьба с чем-либо; он основывает себя на апелляции к традициям, которые сам же и постулирует. Таким образом, работа иррационального закона заключается в изобретении, утверждении и закреплении идеологем, которые в силу собственной иррациональности могут основываться лишь на самих себе. Иррациональный закон в этом смысле цикличен.

Петербургский «гей-закон», действительно вписывается в такую «логику»: местные законодатели отвергли равноправие, уважение личности и свободу человека во имя крестового похода против «нетрадиционных брачных отношений». В указанной фразе вдруг становится очевидным, что проблема не заключается ни в пропаганде, ни в детях, ни в геях и лесбиянках. Символ, который регулируется законом, – это традиции брачных отношений. Они вырисовывались в сложном процессе фокусирования законопроекта и, наконец, обрели свою словесную реальность. Традиционные брачные отношения, которым якобы угрожают ЛГБТ, – это и есть вновь изобретаемая традиция, одновременно служащая и оправданием, и символическим объектом регулирования закона. Какими бы ни были реальные браки, существующие в Петербурге, как бы ни понимали петербуржцы брачные отношения, как бы ни менялись эти отношения со временем, их определение будет воссоздаваться и регулироваться в рамках закона о «гей-пропаганде».

Какова же правовая система, производящая иррациональный закон, в том числе о «пропаганде мужеложства»? Есть искушение предположить, что это система православных догматов, окончательно замещающая собой правовое государство, основанное на уважении к правам человека. Тому найдутся подтверждения во многих других «горячих» православных законов, принятых по всей России. Скорее всего, эта тенденция будет продолжаться и впредь, производя все больше и больше по-библейски категоричных запретов. С другой стороны, этот закон имеет характер субъективного ценностного постулата, идеологией выражения которого стало религиозное учение. Такой идеологией – а, следовательно, и правовой аргументацией – может оказаться любая иная субъективная система ценностей, господствующая в существующих правящих сословиях России сейчас: национализм, империализм, фашизм. В этом основная опасность, реальность который очевидна из факта принятия закона о «пропаганде»: права человека не являются источником законности российских норм права, зато субъективные аффекты – желания и страхи – являются.

1 Закон Санкт-Петербурга «О внесении изменений в Закон Санкт-Петербурга «Об административных правонарушениях в Санкт-Петербурге»» принят постановлением ЗакСа № 107 от 29.02.2012. Текст Постановления: http://www.assembly.spb.ru/ndoc/doc/0/706157659
2 Цитата: «Под публичными действиями, направленными на пропаганду мужеложства, лесбиянства, бисексуализма, трансгендерности среди несовершеннолетних, в настоящей статье следует понимать деятельность по целенаправленному и бесконтрольному распространению общедоступным способом информации, способной нанести вред здоровью, нравственному и духовному развитию несовершеннолетних, в том числе сформировать у них искаженные представления о социальной равноценности традиционных и нетрадиционных брачных отношений» (выделено автором). Текст доступен на сайте ЗакСа: http://www.assembly.spb.ru/ndoc/doc/0/706156452
3  См. обзор судебных решений на сайте ЛГБТ-организации «Равноправие»: http://www.spb-pride.ru/?p=news&id=86 
Дискуссия продолжается на сайте фонда Гайдара: перейти.
Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s