«Правовые раны: деконструкция ценности прав
для геев и лесбиянок в российском правовом дискурсе»,
проект осуществлен при поддержке фонда имени Генриха Бёлля

 В 2011 году благодаря поддержке фонда Белля мне удалось провести исследование, которое, во-первых, мне давно хотелось провести, а, во-вторых, оказалось весьма актуальным к моменту своего окончания – ноябрю 2011 года. Именно в ноябре депутат Законодательного собрания Санкт-Петербурга от партии «Единая Россия» инициировал законопроект, направленный на запрет «пропаганды мужеложства, лесбиянства и трансгендерности» среди несовершеннолетних.

Этот законодательный помет был воспринят в ЛГБТ-сообществе негативно, что, конечно, не способно удивить. Интересно другое – интересно то, как в едином порыве ЛГБТ смогли проявить солидарную позицию против законопроекта, в том числе оказавшись видимыми на улице – в коллективных акциях протеста, хотя в большей степени все же «вКонтакте», «ЖЖ» и «Фейсбуке». Этот факт стал редким случаем солидарности сообщества, от лица которого следует выразить «благодарность» законотворцам. Как мне кажется, причина сложившейся ситуации кроется в том, что законопроект был воспринят в качестве угрозы самое существованию гомосексуальной идентичности. Закон, предлагающий наказывать фактически любые публичные проявления гомосексуальности (в дебатах депутаты называли среди таких проявлений и изображение радуги, и привычку носить серьгу в ухе, свойственную некоторым мужчинам), угрожал тому самому, что, как следует из моего исследования, является сегодня наиболее значимым правом для геев и лесбиянок – правом быть, правом выйти из темного шкафа, в который заключена диссидентная гендерная идентичность.

Мой исследовательский проект был как раз посвящен правам человека для геев и лесбиянок, а точнее тому, как они свои права воспринимают. Несмотря на длительную историю развития прав человека, далеко не для каждого из нас они стали неоспоримым средством выражения требований в рамках политико-юридического дискурса. В конце концов, некоторые люди просто напросто не знают ни что такое права человека, ни для чего они им нужны. Однако многие международные наднациональные и неправительственные организации работают над популяризацией идей прав человека и активно включают местные сообщества в борьбу за них. Так в условиях глобального дискурса, права человека «становятся тем, чего невозможно не хотеть» (Brown 2002: 421). Собственно, значение этих прав бессмысленно оспаривать – любое правовое государство не просто имеет права человека в виду, но и основывает собственное законодательство на них. С другой стороны, с самого момента появления прав человека многие общества делятся на группы тех, кто этими правами обладает, и тех, кто ими не обладает, но, возможно, хотел бы. Права человека могли быть правами нации, правами расы, правами пола, правами гендера. Те, кто не был включен в круг правообладателей по этим признакам, оказывался бесправным субъектом вполне конкретного насилия и угнетения, несмотря на символичность и аморфность этих концепций.

Права человека лишь на первый взгляд универсальны, на деле оказывается, что не каждый их достоин. В моем исследовании я смотрел на то, как сами предполагаемые субъекты прав человека формулируют запрос на обладание правами и какие из прав для них кажутся наиболее важными. Способность субъекта прав осознать свое концептуальное несоответствие предъявляемым критериям к правообладателям может послужить причиной глубокой правовой раны.

Исследование по деконструкции ценности прав для геев и лесбиянок проводилось в Санкт-Петербурге в 2011 году. Основным содержанием работы стали сбор и аналитическая работа по деконструкции дискурса нарративов групповых и индивидуальных интервью с людьми, которые в той или иной мере причисляют себя к «гендерным диссидентам», как называет широкий спектр гомосексуальных идентичностей Дан Хили (2008). Целью исследования стало выяснение того, насколько требования данной группы вписаны в дискурс о правах вообще и о правах человека в частности. При этом я использовал метафору раны, чтобы проблематизировать ценность прав для геев и лесбиянок в терминах страдания и боли, свойственных и иным группам угнетенных.

Хронологически первым способом сбора массива материала стала организация фокус-групп. На встречи приглашались респонденты, отобранные через сайты знакомств (mamba.ru, club-78.ru), социальные сети (facebook и vkontakte) и личные контакты[1]. Встречи проходили в течение одного часа и модерировались исследователем при помощи открытых вопросов. В ходе работы группы обсуждали актуальные проблемы права на сексуальную идентичность в России: реальные случаи нарушения прав, с которыми встречаются геи и лесбиянки и которые связаны с сексуальной идентичностью; проблемы в осуществлении некоторых прав; нехватка каких-либо юридических механизмов, которые способствовали бы более комфортной организации жизни; мировой опыт.

В фокус-группах приняло участие: 11 женщин и 21 мужчина. Репрезентативность по возрасту сразу считалась труднодостижимой целью. Однако благодаря отказу от метода снежного кома при поиске респондентов, мне удалось собрать достаточно разнородную группу, в которой участники младшего возраста, традиционно более открытые для разного рода исследователей, могли встретиться с более старшими. Среди участников фокус-групп превалируют люди, получающие или получившие высшее образование, но были и такие участники, которые высшего образования не получили. С этим связано и то, что большинство респондентов заняты интеллектуальным трудом или в сфере услуг, но были и такие, которые заняты на тяжелом производстве.

«Перформанс» (или «делание») идентичности в повседневности адекватно деконструировать из жизненных историй – нарративов, которые формулируют и реформируют Я в процессе говорения (Gergen 2001). Коль скоро боль от правовой раны находится в зависимости от самоидентификации субъекта права (причисления себя к группе угнетенных), нарратив об идентичности стал предметом для анализа на следующем этапе исследования. В целях сбора объективной информации, были собраны устные жизненные истории, появляющиеся в момент говорения и в процессе включенного наблюдения. Таким образом, у исследователя была возможность нахождения черт идентичности в контекстуализированной атмосфере (Angrosino 1994).

Были проведены интервью с пятью респондентами. Интерес исследователя касался биографии, частной жизни, работы, досуга респондента и места проблем, возникающих на почве сексуальной ориентации, в повседневной жизни. В интервью приняли участие только мужчины. По возрасту респонденты также не были однородны.

***

Правовая рана, как концепт, способный пролить свет на некоторые аспекты точки зрения самих гомосексуалов на свои права, – есть также понятие, которое одновременно и проблематизирует исследуемый вопрос, и предлагает пути его разрешения. Рана – это метафора, овеществляющая символическое, следовательно, делающая его осязаемым: рану можно описать, назвать причины ее появления, предложить пути ее лечения.

В правовом поле рана является причиной страдания субъекта от боли бесправия, поскольку, по мнению Уэнди Браун (Brown 1993), производит политическую идентичность, не обладающую правами. Матефорический механизм правовой раны прост: рана – есть результат сравнения Я со среднестатистическим идеалом, считающимся обладателем всех возможных прав – воображаемым средним классом. Несмотря на то, что средний класс является лишь абстрактной категорией, к которой не принадлежит ни один реально существующий человек, Я выстраивает собственное желание в зависимости от того, чем обладает этот представляемый средний класс. Страдание от недостижимости идеала способно привести субъект (Я) к негодованию, когда боль-желание преодолевает границы толерантности. Страдание также способно вызвать чувство вины, направленное на самое себя. При этом рождение идентичности относят как раз к этому моменту – моменту наложения вины на себя или на Другого, обвиняемого в боли. Уэнди Браун берет этот концепт из ницшеанской философии (Ницше 1990: 447).

Иными словами, рана – это желание обладать тем, чем обладает идеал, или быть тем, что понимается в качестве идеала, при условии, что собственное Я мыслится в качестве неидеального, греховного или виновного. В случае с рассматриваемой проблемой, исследовательский фокус продолжает оставаться в сфере прав для геев и лесбиянок. Так, «желание обладать» квалифицируется как желание обладать правами, уже имеющимися у воображаемого большинства, без постановки вопроса о самой необходимости обладать ими, либо же желание стать большинством.

Респонденты (26 из 37) на первый взгляд не чувствовали боль раны, свою инаковость и отчужденность: «Я не чувствую себя ущемленным», – с легкостью заявляли они. Наиболее часто фразы, в которых все же проявляется легкая, ноющая боль бесправия, скорее описывают общую ситуацию подозрительной догадки: здесь что-то не так. Например:

никакого ущемления особенно нет, но некоторая неуютность все равно чувствуется;

Ну, в принципе общество как-то это, как-то странно к этому ко всему относится, да, то есть, но это больше такие какие-то аморфные ощущения.

Рана словно прячется в социальном теле респондентов, скорее напоминая легкую головную боль, нежели кровоточащий гнойник, не желающий рубцеваться. Латентность правовой раны, ее аморфность во многом связаны с аудиторией демонстрации раны. Декларация идентичности на публике (в форме простой способности существовать в качестве себя самой), способная, возможно, привести к нестерпимой боли, заменяется на осторожную стратегию самоврачевания. Рану прячут от, словами Ницше, воображаемого зрителя. Такая стратегия производит эффект раздвоения идентичности в двух разных пространствах: публичном и приватном. Респонденты часто осознанно идут на это:

Единственное, что, наверное, что мне не может не… может не нравится – это то, что я не могу всем подряд говорить и чувствовать себя комфортно в той или иной ситуации. В каком-то коллективе я должен чувствовать себя так, потому что они так хотят. А выпячиваться – это получается – я буду себе вредить;

Я начинаю пасти контору, что там примут, что не примут – вот такое вот как бы вещи. Хотя, в плане то, что у меня все-таки женский пол, где-то полегче.

Эти отрывки свидетельствуют о сознательном самоограничении, практикуемом геями и лесбиянками, при выходе в публичное пространство. Приватное не ограничивается личным или семейным пространством, но чаще может включать более широкий круг знакомств, посвященных в сакральную тайну – тайну гомосексуальности субъекта, и в то же время исключать кровную семью:

Сейчас меня лично никто не притесняет, потому что, наверно, на мне опять же не видно, и люди, с которыми я мало общаюсь, об этом просто не знают, а друзей я себе выбираю сам, соответственно там мои одногруппники знают, родители знают, но проблем у меня никогда с этим не было.

Публичное – это более широкий круг людей, которые оценивают гомосексуала в его собственном воображении, они являются зрителями его жизни. При этом вина за существующее «положение вещей» накладывается на сам субъект – интериоризируется, поэтому «постыдная» (греховная у Ницше) идентичность скрывается от публичных глаз. Эта ситуация закрывает страдающего от нее человека в «лживом, искаженном, приуменьшенном бытии…, калечащим людей ненавистью к самим себе» (Phillips 1999: 129). Равенство достигается разыгрыванием роли среднестатистического, усредненного, и одновременно (следовательно) полноправного субъекта – в нашем случае, надевание гетеросексуальной маски:

приходится, ну, не то, что двойную жизнь, но, по крайней мере, следить, что, кому говорю, да, но это уже какие-то внутренние, да, личностные проблемы, связанные с этим, но я не могу сказать, что это внешнее там ущемление каких-то моих прав;

в наше время это было вообще закрытая тема. Вообще ни говорить, нельзя было афишировать, ничего. Поэтому все это было закрыто… И из-за этого, вот все мои друзья, все, имеют семьи, потому что в советское время это было нельзя, ну не соответствовало.

Только при условии внушенной вины разыгрывается эта «вынужденная» драма, и только тогда является она такой естественной, а потому боль от бесправия не ощущается вовсе или ощущается чуть заметно, как «такие какие-то аморфные ощущения».

Принципиальным моментом переориентирования вектора вины становится каминг-аут, выход из приватного шкафа в публичное пространство, когда боль ощущается острее:  «наверное, я что-то такое почувствовала, когда стала открываться», – говорит одна из респонденток. Здесь, в публичном, происходит рождение иной идентичности, способной винить не себя самое, а внешнее окружение. Публичность придает боли силу:

когда я в колледже стала говорить о своей сексуальной ориентации, и мне стали говорить, что как бы, ну, нормальная она там, но, может быть, только не надо, ну, об этом вот рассказывать. Может быть, лучше об этом помолчать. Тогда вот я почувствовала [боль].

Школа – это, да, самое страшное: маленький поселок, то есть гомофобия, ну, она как, даже в принципе такого нет, гомофобия, просто если ты не пацан, как все, то ты значит чужой и значит ты в принципе становишься изгоем в той или иной степени.

Налагаемая на «усредненное внешнее» вина, согласно Ницше, способна выливаться в ressentiment, негодование и публичный протест. Негодование – высшая точка боли, которую невозможно больше терпеть. Среди респондентов, участвовавших в фокус-группах, были активисты ЛГБТ-движения, рьяно бросающие вызов существующим порядкам самим своим существованием. Впрочем, и среди них нашлись те, которые не готовы были вылить боль от бесправия на политическую сцену. Возможно, долгие годы интериоризации вины научили жить с раной, отыскав для нее место в собственной судьбе. Эту ситуацию подробно описали авторы очерков для сборника «Травма: пункты», задачей которого как раз оказалось «показать как люди учатся жить с травмой – не подавляя и не вытесняя ее негативное воздействие, но находя для нее место в своей судьбе и в истории о себе» (Ушакин 2009: 8).

***

Чтобы описать свое бесправие, необходимо обладать знанием о положении полноправного человека. Западноевропейское общество или, если брать шире, европейская цивилизация, следы которой порой отыскивают и в далекой Америке, часто занимается составлением списка своих прав, прав человека. Долгие годы Европа пишет и переписывает декларации прав, соглашения о правах, конвенции и директивы. В этом отношении России остается зачастую лишь копировать священные тексты – собственная история прав, а, следовательно, и словарь прав в России весьма скудны. Эту гипотезу частично доказывают дискуссии в формате фокус-групп, организованные мной для этого исследования.

Если в Европе, по утверждению Кундеры, все вдруг становится чьим-то правом (Clapham 2007: 17), то в России ничто, чему даже было бы «полезно» стать правом, таковым до сих пор не является. Речь идет, прежде всего, о том, что как западноевропейский концепт права человека понятны западным европейцам, но остаются достаточно ограниченно востребованными в других культурах ввиду непонимания ими сути и сущности данного правового механизма. Это ни в коей мере не преуменьшает значения прав человека. Более того, я не защищаю точку зрения о каком-нибудь, например, «особом пути России», поскольку путь этот все чаще выражается в угнетении бесправных и консолидации политической и экономической власти в одних руках. Нет, такой путь ничем не выделяется среди прочих автократий и плутократий. Все, что я пытаюсь сделать, это зарегистрировать реальность – многие респонденты, участвовавшие в данном исследовании, не обладают словарем, а, следовательно, и пониманием прав человека. Ценность прав человека без этих двух условий представляется – в первую очередь им самим – туманной.

При описании прав или составлении списка прав, которым хотелось бы обладать, далеко не каждый респондент оказался способным точно выразить свои мысли. Скажем, даже описание оказавшегося одним из наиболее важных прав – права на брак – стало для одного из респондентов непростой задачей: «Почему не изобрести, допустим, юридическую такую вот фишку-мульку, которая, допустим, на бумаге будет?» – говорил он о регистрации партнерства.

Чаще все же респонденты расписывались в собственной некомпетентности без обиняков: «Я, наверное, не понимаю, что, какие у меня вообще права есть», «Ну, даже не знаю, что тебе ответить». С другой стороны, люди, которые непосредственно столкнулись с насилием против себя, произволом или несправедливым отношением, достаточно точно распознают совершенное в их отношении преступление, нарушение прав человека:

был случай, когда один неадекватный врач сказал типа, да… по поводу моего заболевания, так как я ВИЧ инфицированный, значит, ну, что вы хотите, если вы там налево и направо во все дырки, то есть, ничем мы вам тут не обязаны, то есть идите дальше, вот;

Когда мой молодой человек пропал без вести, я пошел в милицию, меня послали на хер, потому что я гей.

Среди конкретных случаев дискриминации, разбередивших раны на гомсексуальном теле, нет многих и многих историй, столь значимых сегодня в других странах. Моя попытка представить на обсуждение список некоторых прав человека, которые могли нарушаться в отношении респондентов, практически осталась не услышанной. Я показал респондентам права человека, которые отмечали в качестве важных в других реалиях: право на отсутствие дискриминации на рабочем месте по признаку сексуальной ориентации; защита от буллинга; право на посещение партнера в больнице и принятие решения за него в случае необходимости и другие. Эти права были поддержаны респондентами, но их практичность показалась им спорной. Не то чтобы эти права неважны, но, как выяснилось, есть права «поважнее».

Респонденты активно употребляли термины политического словаря, которые часто используются в дебатах о правах человека: равенство, толерантность, равноправие, свобода. Чисто юридические формулы, такие как «свобода собраний», «защита частной собственности», также были использованы несколькими респондентами. Иными словами, правовой дискурс проникает на российскую почву, как в своей политической, так и в юридической модальности. Конечно, политические дебаты значительно ближе респондентам, в конце концов, они не юристы.

Несмотря на то, что правовой словарь многих респондентов скуден, каждый смог сформулировать собственный список прав, считающихся наиболее важными и актуальными для респондента. Этот список способен пролить свет на два обстоятельства, которые мешают развитию правового дискурса среди геев и лесбиянок в России: во-первых, приватизация собственной сексуальности, ее закрытие в приватной сфере, и, во-вторых, нереализованное экзистенциальное желание идентичности.

Во время интервью, респонденты определили самые важные права для геев и лесбиянок с их точки зрения: «право быть самим собой» и «право на признание партнерских отношений» (в форме браков, партнерств). Оба эти права не могут быть однозначно отнесены к сфере приватного или публичного пространства, но именно эта критикуемая дихотомия станет ключом к пониманию исследуемой проблемы.

Право на брак, с одной стороны, является требованием из сферы приватного, личного пространства. Интимные, любовные отношения, являются частью той жизни, в которую партнеры не приглашают внешний мир: то, что происходит в доме людей, объединенных любовью, касается только их самих. С другой стороны, требование признания этих отношений является приглашением повлиять на них, вмешаться в частную жизнь: установить правила, обеспечить правами и обязанностями партнеров друг перед другом и перед государством. В этом отношении срабатывают две стратегии: во-первых, требование иметь то, что имеет значимый референт – «гетеросексуальный идеал». Здесь правовая рана дает о себе знать жгучей болью несправедливости:

знаете вот идею – смотришь на гетеросексуалов и хочешь также – да, вот я хочу прокатиться на этом свадебном лимузине, прокатиться по Невскому!

Во-вторых, признание однополых браков рассматривается как политический шаг, способный стать точкой опоры в процессе борьбы за права геев и лесбиянок. Сам факт признания брака включает «гендерных диссидентов» в общество на равноправных условиях, что само по себе повлечет за собой решение всех прочих проблем:

Мне вообще кажется, что если будет право вот на брак появится, и вся ситуация вот сама закроется.

Во втором случае право на брак теряет всяческие свойства приватности и превращается в реальный политический, то есть публичный, лозунг.

Другое право, оказавшееся наиболее значимым для респондентов, право быть самим собой, носит экзистенциальный характер. Это требование – возглас самой идентичности, призывающей вытянуть ее на свет. Иными словами, гомосексуальная идентичность респондентов, обозначивших это право в качестве важнейшего (к таковым принадлежит 21 участник интервью), готова вырваться из приватного, в которое она заключена – ницшеанский ressentiment, негодование, переполняет чашу терпения боли. В этом призыве открывается рана, дотоле затянутая рубцом: быть самим собой – это экзистенциальное желание Я, винившего себя в собственной греховности и, наконец, переключившего вину на внешний, абстрактный, усредненный идеал. Так, запрет идентичности в форме запрета пропаганды гомосексуальности, как оказалось, надавил на самую больную мозоль – на то немногое, что сформулировано геями и лесбиянками в терминах права.

В данном случае приватное пространство является тем шкафом, в который заключена воображаемая гомосексуальная идентичность. Выход из шкафа – это и есть «быть самим собой», то есть позиционировать себя в качестве гомосексуала в публичном уже пространстве. Стратегия, которая отмечалась ранее, – выход в публичное в качестве гетеросескуала – катализирует вину на самом себе, поэтому образование гомосексуальной идентичности в публичном в этом случае было невозможно. Здесь «быть» означало казаться, а «казаться» являлось гарантией для получения прав. Запрос «быть самим собой» – это качественно новое требование как раз потому, что оно, являясь экзистенциальным по сути, требует получения прав по принципу имения – «я хочу получить то, что уже есть у других» (в отличие от «я хочу быть тем, кто имеет все»). Однако это обстоятельство не снимает с геев и лесбиянок «ошейник общества и мира» (Ницше 1990: 461): так или иначе, мы формулируем наши желания в зависимости от воображаемых нами же возможностей – воображаемого идеала, который остается нетленным.

когда человек не скрывает свою сексуальность, открыто ее проявляет, он как-то чувствует себя уверенно. Потому что это… эээ…. ну, как, сексуальность она, когда ты свободен, она постоянно проявляется, то есть ее как-то скрывать, куда-то засовывать, чтобы не дай бог никто не увидел – это сразу не то…

Во многом отсутствие возможности артикулировать свое желание в терминах прав обусловлено тем состоянием воображаемого идеала – по мнению Браун, напомню, среднего класса, – в котором этот идеал находится. Правовой дискурс является относительно новым для России. Закон, призванный обеспечивать выполнение обязательств государства по соблюдению прав человека, во многом дискредитирован. Следовательно, тот идеал, который является важным ориентиром при возникновении раны, или та группа, которая репрезентирует этот идеал, сама мыслится как бесправная. Возможность артикулировать свои желания в терминах прав человека в данном случае оказывается ограниченной состоянием соблюдения прав человека в конкретно взятой стране.

***

Страдание от правовой раны, ставшее объектом изучения в данном исследовании, проявило себя на разных уровнях в разных формах. Рана, испускающая тонкую, чуть заметную боль, демонстрирует то социальное состояние, в котором находятся геи и лесбиянки в современной России, лишенные права бытия. Доминантный дискурс загоняет гомосексуальность в приватное пространство, в котором субъект дискурса организует «комфортабельные» условия для существования. Однако как только этот субъект покидает свой шкаф, он использует стратегию маскировки, прячет гомосексуальность в пространстве публичного.

Боль от правовой раны, которая становится сильнее в случае отказа от маскировки, тем не менее, воспринимается субъектом в качестве нормы – нарушение права не замечается субъектом, привыкшем страдать. Привычка терпеть эту боль аккумулирует негодование, способное однажды вылиться в публичное пространство с новой силой, если репрессивный дискурс продолжит давление. Стратегией сопротивления в данном случае является сам отказ от маскировки в публичном пространстве – свобода достигается путем смелой самоидентификации в качестве гомосексуала.

Та чуть заметная боль, что сочится из правовой раны в приватном пространстве, является также причиной плохого знания субъектом правового дискурса. Приватное – есть то место, где право незначительно, где права не нужны. Только столкновение с открытым, публичным пространством приводит субъект к осознанию ценности прав. Однако главным шагом на этом пути становится сам выход в публичное. Как было выяснено, этот выход затрудняется враждебной средой публичного пространства, по крайней мере, воображаемо враждебной. Из этого проистекает и основное правовое требование, рана, которая болит сильнее прочих, – требование «быть самим собой».

Равнозначное право артикулировано по другому принципу, субъектом, уже являющимся частью публичного. Это право рождено из боли несоответствия воображаемому идеалу – гетеросексуальному большинству – право на однополый брак. Однако сила боли от прочих возможных желаний-страданий мала или отсутствует. Воображаемый идеал мыслится как идеал ущербный, сам лишенный многих прав. Эта особенность тех условий, которые стали возможными в России сегодня, играет злую шутку не только с правами человека для геев и лесбиянок, но и с правами человека вообще: воображаемый идеал у всех общий, и у всех он одинаково ущербен.

Правовая рана, открывающаяся на теле российских «гендерных диссидентов», имеет экзистенциальные свойства. Эта рана – призыв быть, перестать казаться.

Список литературы

Angrosino, M. (1994) On the Bus with Vonnie Lee: Explorations in Life History and Metaphor. Journal of Contemporary Ethnography 23(1): 14-28.

Baudrillard, J. (1995) Simulacra and Simulation. University of Michigan Press.

Brown, W. (1993) Wounded Attachments. Political Theory 21(3): 390-410.

Brown, W. (2002) Suffering the Paradoxes of Rights. In W. Brown & J. Halley, eds., Left Legalism / Left Critique. London, Duke University Press: 420-434.

Brown, W. (2006) Regulating Aversion: Tolerance in the Age of Identity and Empire. Princeton University Press.

Butler, J. (1999) Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. London, Routledge

Clapham, A. (2007) Human Rights. A Very Short Introduction. Oxford University Press.

Deleuze, G. (2006) Foucault. Minneapolis, University of Minnesota Press.

Donnelly, J. (1999) The Social Construction of International Human Rights. In T. Dunne and N. J. Wheeler, eds., Human Rights in Global Politics. Cambridge University Press: 71-102.

Foucault, M. (1972). Archaeology of Knowledge. London, Rouledge.

Gergen, K. (2001) Self-Narration in Social Life. In M. Wetherell, S. Taylor and S. Yates, eds., Discourse Theory and Practice: A Reader. London, Sage: 247-260.

Hall, S. (2001) Foucault: Power, Knowledge and Discourse. In: M. Wetherell, S. Taylor and S. J. Yates, eds., Discourse Theory and Practice: A Reader. London, Sage: 72–81.

Kondakov, A. (2010) Heteronormativity of the Russian Legal Discourse: The Silencing, Lack, and Absence of Homosexual Subjects in Law and Policies. Sortuz 4(2): 4-23.

Kondakov, A. (2011) Same-Sex Marriages Inside the Closet: Deconstruction of Subjects of Gay and Lesbian Discourses in Russia. Oñati Socio-Legal Series 1(1): 1-37.

Lamble, S. (2009) Unknowable Bodies, Unthinkable Sexualities: Lesbian and Transgender Legal Invisibility in the Toronto Women’s Bathhouse Raid. Social & Legal Studies 18: 111-130.

Phillips, A. (1999) The Politicisation of Difference: Does This Make for a More Intolerant Society. In: J. Horton and S. Mendus, eds., Toleration, Identity and Difference. New York, Macmillan: 126–145.

Potter, J. and Wetherell, M. (1994) Analyzing Discourse. In: A. Bryman and R. G. Burgess, eds. Analyzing Qualitative Data. London, Routledge: 47–66.

Sen, A. (1979). “Equality of What?” Tanner Lecture on Human Values delivered at Stanford University, May 22, 1979. Retrieved on January 8, 2007 at: http://www.uv.es/~mperezs/intpoleco/Lecturcomp/Distribucion%20Crecimiento/Sen%20Equaliy%20of%20what.pdf [accessed 01.09.2010].

Wetherell, M. (2001) Debates in Discourse Research. In: M. Wetherell, S. Taylor and S. J. Yates, eds., Discourse Theory and Practice: A Reader. London:,Sage: 380–399.

Воронцов, Д. (1999) Социально-психологические характеристики межличностного общения и поведения мужчин с гомосексуальной идентичностью. – Диссертация на соискание ученой степени кандидата психологических наук. Автореферат. Ростов-на-Дону: Ростовский государственный университет.

Гессен, М. (1994) Права гомосексуалов и лесбиянок в Российской Федерации: Отчет Международной комиссии по правам человека для гомосексуалов и лесбиянок подготовлен Машей Гессен. Сан-Франциско: Международная комиссия по правам человека для гомосексуалов и лесбиянок.

Кондаков, А. (2011) Порядок дискурсов в формировании девиантных черт гомосексуальной субъективности. Парадигма 16: 65-74.

Маркс, К. (1955) К еврейскому вопросу. В К. Маркс и Ф. Энгельс, Собрание сочинений, 2-е издание, Москва, Политиздат: Т. 1, 382-413.

Нартова, Н. (1999) Молодежная лесбийская субкультура в Санкт-Петербурге. В В. Костюшев, ред., Молодежные движения и субкультуры Санкт-Петербурга (социологический и антропологический анализ). Санкт-Петербург, Норма: 209-226.

Ницше, Ф. (1990) Сочинения. Том 2. Москва, Мысль.

Ушакин, С. (2009) «Нам этой болью дышать?» О травме, памяти и сообществах. В С. Ушакин и Е. Трубина, ред., Травма: пункты. Москва, Новое литературное обозрение: 5-41.

Хили, Д. (2008) Гомосексуальное влечение в революционной России: регулирование сексуально-гендерного диссидентства. Москва, Ладомир.


[1] К примеру, на некоторых интервью присутствовали активисты различных петербургских ЛГБТ-организаций.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s